dead_voice

Машка порывалась зареветь, уже даже мордашку скроила, и ей жалко было пропустить такую прекрасную возможность. Но Ольга ее опередила:
– Особенно те, которые в первой паре с медведем! И те, кто не хочет, чтобы в первую пару поставили Ленку Брыкину! Здесь есть такие?
Машка надула пухлые губы. В глазах у нее дрожали слезы, но мысль о медведе победила.
– Есть.
– Тогда быстро обуваться, одеваться – и на улицу! Папа сейчас договорит и тоже выйдет. – И Ольга вышла в прихожую.
Стас с трубкой ушел в комнату, оттуда доносилось его отдаленное бухтение:
– Да не, все хоккей. Хоккей, говорю… А че? Да мы давно все сдали, у меня жена бухгалтэр.
Ольга, заслышав это самое слово, «бухгалтэр», – ненавистное почти так же, как русалка на кружке, – дернула плечом. Столько лет она пыталась научить Стаса говорить правильно, но он до сих пор произносил с известным шиком – акадэмия, шинэль, да еще вот бухгалтэр!..
– А ты че?.. – доносилось из комнаты, а Ольга все прислушивалась. – А он че?.. Серег, давно пора… Да я и сам… Не было. А к тебе приезжали? Когда? И че?
Во внутреннем кармане куртки что то звякнуло – слава богу, вот и ключи! Дети выскочили из кухни, при этом Машка увесистой рысью неслась впереди, а Мишка за ней не поспевал, ему мешал рюкзак, волочащийся по полу.
– Тише, папа разговаривает!
Она вытащила куртку из шкафа, чтобы не пристраивать ее обратно на «плечики», все равно сейчас надевать. Из другого кармана, нагрудного, выпирало что то существенное, квадратное, и Ольга полезла посмотреть, что еще ее рассеянный муж мог позабыть в куртке.
В глаза ей блеснула глянцем синенькая коробочка размером с ладонь. Красивая такая коробочка.
Ольга Громова отлично знала, что именно бывает в таких коробочках.
Внезапно ей стало жарко. Так жарко, что даже лоб загорелся. Ольга потрогала его рукой – горячий.
Дети возились на полу, пихались, пыхтели и лезли под шкаф – искали свои ботинки. Стас договаривал по телефону:
– Серег, я подумаю. Ну, все, давай.
Она не могла спросить при детях – ну, никак не могла. И не спросить тоже не могла.
– Ребята, быстро на улицу. Стас, я нашла твои ключи.
Он вышел из комнаты, нажал кнопку на трубке, пристроил ее в телефонное гнездо, взял у жены из рук куртку, напялил и стал обуваться. При этом он сопел – совершенно как Мишка. Ольга растерянно смотрела ему в затылок, заросший густыми русыми волосами.
Затылок как затылок.
Стас разогнулся и с чувством чмокнул ее в щеку.
– Где нашла то?
– А вот… в куртке.
Стас потрепал ее по волосам:
– Тебе бы поисковой собакой работать, а не бухгалтэром.
Иногда он так шутил. Чувство юмора у него было такое.
Прогремели ключи, распахнулась дверь. Дети, как щенята, выкатились на площадку. Стас двинулся было следом, но Ольга решительно захлопнула дверь перед самым его носом.
Он изумился:
– Ты чего?! И так опаздываем!..

( Read more... )

Джинсы, конечно же, валялись на полу. Странно было бы, если бы они висели в гардеробе на вешалке!
Прислушиваясь к привычной утренней кухонной какофонии, как хороший механик прислушивается к работе мотора и по малейшему изменению тона понимает, что все может заглохнуть или, наоборот, пойти вразнос, Ольга быстренько обшарила мужнины джинсы.
– …Самый благоприятный день сегодня у знаков огня. Стрельцы, вам повезет в бизнесе, и даже самые смелые начинания получат поддержку и понимание коллег и начальства…
– Машка, отстань! Пап, зачем она мне рожи строит?
– Папочка, а ты на утренник приедешь? Ну, пожалуйста, пожалуйста, папочка!..
– Пап, она теперь под столом толкается! Вот я тебя сейчас как толкану, мало не покажется!
– …Тельцы ощутят необыкновенный прилив сил, но вам лучше не размениваться на мелочи, а сразу взяться за какое нибудь большое дело, например, начать собственный бизнес…
– Пап, а что такое – размениваться на мелочи? А, пап? Это когда денежки в кассе меняют, да? Да, пап?
Стас промычал что то невнятное, и Ольга, выскочив в коридор и на ходу сворачивая джинсы, проговорила громко:
– Размениваться на мелочи – это значит попусту тратить время и силы, Мишка. То есть заниматься пустяками вместо того, чтобы сделать то, на что ты на самом деле способен!
– Это для коров, да, мамочка?
– Почему для коров?!
– Ну, говорят же – тельцы!
– О господи, Тельцы – это знак Зодиака!
– А что такое знак диака?
Стас неожиданно захохотал:
– Ну, вот ты и объяснила, мать! Главное, дети все поняли! Ты мне скажи лучше, с балансом то чего там? Успеешь?
– Успею. Стас, ты вчера в чем на работу ходил?
Затрезвонил телефон, Стас появился на пороге кухни, на ходу допивая из «русалки» чай:
– А черт его знает.
– Поня атно… Телефон звонит, ты что, не слышишь? Возьми трубку, пожалуйста, а то мы сейчас вправду опоздаем!
Непроверенными остались карманы куртки и пиджак. Ольга аккуратно пристроила джинсы в гардероб и помчалась в прихожую.
Мишка и Машка, предоставленные сами себе, набирали обороты, как тот самый двигатель.
– А ты молчи, потому что ты мелкая еще! А все мелкие должны старших слушать!
– А я не хочу тебя слушать! Я хочу маму слушать или папу!
– Папа на твой утренник все равно не приедет!
– А вот и приедет! А вот и приедет!
– Он мне сам сказал, что…
Ольга ворвалась на кухню за секунду до взрыва – профессиональный механик всегда умеет вовремя плеснуть воды в раскаленный механизм!
– Значит, так. Те, кто позавтракал, могут смело идти в машину! Это ясно?

( Read more... )

Прижав к груди заветный зеленый мешочек, украшенный надписью «Книжный магазин „Москва“, в который сложили гостинец из Анадыря, совершенно утешившаяся Поливанова прочувствованно поцеловала Марину Николаевну, и каблуки ее зацокали в коридоре.
Заглянула Рита.
– Марина Николаевна, – сказала она, – прибыл Анатоль Гросс, и с ним его издатель. По моему, они очень нервничают.
– Понятно.
– И еще…
– Что?
– Позвонили из Кремля.
Марина посмотрела на помощницу.
– Там президент сегодня какого то арабского шейха принимает. У них переговоры, а потом банкет или фуршет, я не поняла. А после фуршета или банкета шейх собирается заехать к нам. Он утром из «Марриотта» ехал как раз мимо нашего магазина, и он ему очень понравился.
– Шейху? – переспросила Марина. – Наш магазин?
– Ну да. И он теперь собирается заехать. В Кремле интересовались, как работает книжный магазин «Москва»? По прежнему до часу ночи, или нет.
– Книжный магазин Москва работает как обычно, – сказала Марина. – Мы все время работаем как обычно. Ты же знаешь.
Приемник на журнальном столике, что то мурлыкавший все это время, вдруг принялся петь.
«Ты небо рисуешь синим, – расслышала Марина, – а серым рисуешь скалы. Затем мужчин, обязательно сильных, и женщин, конечно, слабых. Но небо лишь изредка сине, а серое вовсе не скалы, и, вот, приходится быть сильной. А хочется быть слабой».
Под утро ей опять приснился тот же самый сон.
Этот сон мучил ее, и, ложась спать, она заранее боялась и ждала его. Он повторялся, но в разных вариациях, и в них была некая иезуитская изощренность – в том, что вроде бы все то же самое, но всегда с какими то новыми деталями.
Она боялась этих деталей и в то же время упивалась ими, как будто в них было предчувствие судьбы, и она страшилась и хотела заглянуть за занавес – вдруг там показывают то, что еще только когда нибудь будет?..
И как пережить, если это будет на самом деле?
Сны были фотографические, четкие.
Впрочем, она и видела фотографии. Множество фотографий. Все они – яркие, радостные, чудесные. На них – счастливая семья, «семейная хроника».
Она сама, и дети, и Стас, и что то такое веселое, пикник или, может, день рождения. Новогодняя елка с горой подарков под ней.
Стас в маске волка, смешной такой и совсем не страшный, милый, домашний, прирученный волк. И она в маске, только не знает в какой, посмотреться бы в зеркало, но его, как назло, нет! И она все ищет глазами зеркало, чтобы взглянуть, понять, кто же она, – и не находит.
А потом весна, зеленеющие деревья, речка под горой, дети в ярких куртках бегут по берегу. Бабка в платочке на крохотной железнодорожной станции, «весенняя» толпа пассажиров с корзинами и саженцами, обмотанными тряпками и пакетами.
Откуда взялась эта бабка? Может, она видела ее давным давно, когда со Стасом на дачу ездили?..
Потом она смотрит детские рисунки, это уже дома или в большой светлой студии. Там почти нет мебели, зато много окон и широкого простора. Рисунки радостные, спокойные и совершенно разные – цветы, непонятные звери, кляксы. А вот на рисунках осень, желтые листья, синее небо.
Даже во сне она знает, что сейчас все закончится. Она знает и тянет и тянет время, боясь повернуться, потому что за спиной всегда оказывается одно и то же.
Огромное пустое помещение, и она в нем одна. Больше ничего и никого нет, только огромное пыльное зеркало на стене. Ее тянет к нему как магнитом, она не хочет идти, но все таки идет, какая то сила словно тащит ее. Она не хочет смотреть, но как преступник, которого тянет увидеть жертву, все таки поднимает голову и вглядывается в мутное изображение.
И как только она начинает различать свое лицо, зеркало вдруг трескается, и осколки с грохотом сыплются на пол, ей под ноги!..
Всхлипнув, Ольга резко села в постели.
В голове как будто остались осколки стекла, было остро, колко и страшно, и слезы, которые она вытирала кулаками, тоже казались ей стеклянными.

( Read more... )

А унитазы пусть продает кто нибудь другой!
Кстати об унитазах…
Один выдающийся экземпляр Марина на днях притащила из Швейцарии в буквальном смысле на руках. В книжном магазине в Медведково задумывалось литературное кафе – им хорошо, у них места много! – и Марина решила, что рядом с кафе, помимо обыкновенных мест общего пользования, нужно непременно оборудовать туалет для инвалидов. Но в Москве – и нигде в России – не продавали и не делали ни унитазов, ни поручней, ни пандусов, ни рычагов. Должно быть, в Швейцарии наличие инвалидов признавалось, и там, в Швейцарии, было принято им помогать и стараться сделать их жизнь чуточку проще, а у нас… у нас инвалидов нет!
Однажды в метро Марина услышала, как здоровенная запыхавшаяся деваха в сердцах громко сказала какому то старичку, ковырявшемуся возле поручней с палочкой:
– Лучше б ты в молодости помер! – И, задев его монументальным плечом так, что со старичка упала шапка и носом он почти въехал в мраморную стену, двинула дальше по своим делам.
Марина сбежала по ступеням, подняла шапку, отряхнула и подала:
– Возьмите, дедушка…
– Спасибо.
Ему было, должно быть, лет двадцать, а может, и меньше, и он улыбался Марине веселой улыбкой, благодарный, что ему не придется тащиться вниз, спасать свою шапку.
– Простите меня, – сказала Марина и отвела глаза от юного улыбающегося лица.
– Да ничего.
Он нахлобучил шапку и снова заковылял вверх по ступенькам, тяжело опираясь на палку и еще подтаскивая себя правой рукой. Рука соскальзывала с гладкого поручня, и ему приходилось несколько раз перехватывать, чтоб не упасть.
Вот тогда Марина поклялась себе, что у нее в магазине все будет – и пандусы, и место, где посидеть, и специальный унитаз, будь он неладен!
Купить его оказалось не так то просто, только по заказу, но Марине некогда было ждать, и она выпросила выставочный экземпляр, который не продавался, но она так убедительно просила, что швейцарцы, переглянувшись и пожав плечами, отдали ей этот, с витрины.
И она долго искала грузовое такси – мадам, вы уверены, что вам нужен именно грузовик? Мадам, это не слишком дешево! Мадам, может быть, вы оформите специальную доставку? И нашла, и потом базарила со службами в аэропорту, которые отказывались принимать в багаж такую громоздкую вещь, и снова убеждала, уговаривала, просила! А в Москве ее встретили Митя и шофер на магазинной «газели», и они втроем волокли коробку в человеческий рост сначала по асфальту, потом по снегу, а потом, откинув борт, грузили в кузов – мужики подавали, а Марина принимала!
Теперь Марина была очень озабочена тем, чтобы с таким трудом добытый унитаз правильно и грамотно установили – до этого ей тоже было дело.
– Пойду туда, Марина Николаевна, – сказала Катька и стала спускаться по ступенькам, – сил моих больше нет. Вы посмотрите, сколько народу!..
Вечером был «пир на весь мир», как это называл Матвей.
В столовой, которую отремонтировали в первую очередь, чтобы люди в обед отдыхали, а не раздражались, были накрыты столы, уходившие за горизонт. Приглашенные повара – пир так пир! – сбились с ног.
В магазинном пищеблоке праздновали продавцы, кассиры, товароведы, охранники, грузчики, шоферы, банкиры, страховщики, один министр, одна вице спикер с мужем, глава аудиторской конторы, несколько сенаторов, издатели и пара знаменитых писателей, враждовавших между собой. Марина знала, что они враждуют, но все равно позвала обоих, и не ошиблась. В два счета они надрались и принялись длинно, интересно рассказывать друг другу и всем желающим слушать историю русской и мировой литературы. Они были веселые, умные, начитанные, молодые и талантливые мужики, которые нынче, в подвале книжного магазина «Москва», решительно не могли вспомнить, из за чего они враждуют, и, наговорившись, затянули песню «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались!», ибо именно эту песню затягивают на всех мероприятиях, где хорошо сидится, весело пьется и вкусно естся!..
– Спасибо всем, – сказала Марина Николаевна, когда в пятый или восьмой раз пришла ее очередь говорить тост, – еще раз всем большое спасибо! Всем, кто в нас поверил, кто не побоялся дать денег в кредит, кто ставил нам новое оборудование, кто писал компьютерные программы! Спасибо всем, кто помогал, и всем, кто работал день и ночь для того, чтобы сегодня этот зал открылся. И еще я хочу сказать, что это только начало. Все самое главное впереди!..

5

«А где учебники?»
«В следующем зале. Там написано „Учебная литература“.
«Спасибо».
«Я просил Платона, Аристофана и Софокла, а мне принесли только Софокла!»
«Одну секундочку, пожалуйста».
«Девушка, девушка, а где алгебра для седьмого класса?»

( Read more... )

Этот портрет Марина Николаевна много лет назад выклянчила у администратора театра на Таганке. В театре шел ремонт, и все портреты и фотографии за ненадобностью были свалены в какой то подсобке. Студенты, и Марина в том числе, обожавшие и «Таганку», и Высоцкого, и Любимова подрабатывали гардеробщиками, уборщиками, рабочими сцены, неважно кем, лишь бы быть ближе к кумирам, к той кипучей, искренней, настоящей жизни, которая только и была тогда в этом театре! Вернее, не просто «была», а била, била ключом!.. Там постоянно совершались маленькие революции, там ставили Булгакова и читали Вознесенского, там можно было дышать полной грудью, жить изо всех сил, а не из под полы!..
А когда начался ремонт, все сдвинулось с мест, было свалено в углы, задвинуто в коридоры и кое как прикрыто газетами – хорошо, если прикрыто! – Марина решила, что портрет непременно пропадет, если его не спасти.
И она его спасла.
Вдвоем с подругой Алкой они разыскали администратора, которому было не до них и не до каких то там портретов, и долго шатались за ним, объяснили, что им, собственно, нужно, ныли, скулили и уговаривали. Замученный администратор никак не мог взять в толк, чего они от него хотят, а когда понял, что им нужно ни контрамарок, ни прибавки к вознаграждению, которое им платили за работу в театре, а хлопочут они всего лишь из за портрета, махнул рукой и сказал – забирайте!
Гордые, они вынесли портрет, и тащили через всю Москву, потому что в мерто с таким «габаритным грузом» их не пустили и с тех самых пор Высоцкий всегда висел у Марины в кабинете, хотя кабинетов за эти годы сменилось множество!
Иногда, как сегодня, Марине было перед ним стыдно.
И она позвонила мужу. Она всегда так делала, когда хотела отделаться от дурных мыслей или плохого настроения. Матвей удивительным образом умел уравновешивать ее отношения с окружающим миром. Стоило только ему позвонить, и настроение неизменно улучшалось, и жизнь переставала быть несправедливой.
Матвей был очень озабочен.
– Ты знаешь, я никак не могу купить Цезарю носок. Вот уже целый час в магазине, и все ни с места!
– Какой… носок? – не поняла Марина.
– На лапу, – нетерпеливо объяснил муж. – Он же поранил лапу!
– Ну да, я знаю. А какой именно носок ты ему покупаешь?!
– Не знаю, – признался Матвей. – Обыкновенный. Мне ветеринар сказал – купите носок, иначе заживать будет очень долго!
– Ну?
– Ну, я и пытаюсь купить носок! Я говорю – дайте мне носки для мальчика! А они спрашивают, сколько мальчику лет. Я отвечаю, что мальчику год, а весит он килограммов семьдесят. А они говорят, что это у вас за мальчик, который в год весит семьдесят килограммов?!
Марина покатилась со смеху.
– Митюш, а ты не сказал, что мальчик – собака?!
– Нет. А ты думаешь, надо?..
– Я думаю, надо спросить у этого твоего ветеринара, что он имел в виду! Мы же с тобой такие знатные собаководы! Может, это какой то специальный носок, и его надо покупать в магазине для собак?
Матвей помолчал немного, потом все же засмеялся.
– Вот на Севере собакам никаких носков не надо! – Матвей много лет проработал на Крайнем Севере и все время сравнивал ту, прошлую «северную» жизнь с московской, и все не в пользу московской! – Хотя они и по льду, и по снегу, и где только не ходят!.. А здешние избалованные городские жители, а не собаки!
– Цезарь – нормальная загородная собака, – возразила Марина, – и вовсе он не избалованный. А то, что всякие сволочи кругом стекло битое кидают, даже в чистом поле, так Цезарь тут ни при чем!
– А ты чего позвонила? – помолчав, спросил ее муж. – Просто так или что то случилось?
– Ничего не случилось, – бодро ответила Марина Николаевна. – Просто я по тебе соскучилась.

* * *

1995 год
Когда открыли двери и народ повалил валом, при входе образовались водоворот и в некотором роде давка. Марине все хорошо было видно с ее «капитанского мостика», ступенек, ведших во внутренние помещения магазина.
– Проходите, проходите! – уговаривали охранники, приодетые ради праздника в парадную форму: белые рубашки и черные костюмы. От «вахтеров», бросивших когда то магазин на произвол судьбы, директриса давно избавилась. – Проходите, пожалуйста, не толпитесь!..

( Read more... )

– …и хотя за всю свою жизнь я не заработала даже на приличную одежду, моя живопись служит утешением не только для меня, но и для тех, кто ценит и понимает мои рисунки, а таких очень, очень много, гораздо больше, чем может представить себе ограниченный ум…
Сколько бы раз в день они ни созванивались, мать всегда говорила много и истово, как будто спорила с кем то, кто в чем то ее упрекал. Лидии казалось, что всю жизнь мать спорит с бабушкой и отцом.
– …семья твоего отца никогда, никогда не понимала и не поддерживала меня, – говорила в трубке мать, – мне приходилось искать утешения в работе, и, может быть, именно поэтому сейчас мои работы так высоко оценены и признаны именно теми людьми, чье мнение мне важно и дорого.
Господи, как длинно, как гладко, без единой паузы!
Лидия поставила кружку на стол и, высвободив из пледа руки, потерла щеки. Щеки были холодные, а руки горячие, и ухо вдруг очень устало от льющегося в него переливчатого горного ручейка.
Лидия посмотрела на часы.
Перебивать нельзя.
Перебьешь до времени – жди беды. Мать обидится, смертельно и горячо, как ребенок, у которого в песочнице отобрали ведерко и совок. Она бросит трубку и не будет отвечать на звонки Лидии. Ответит она только ближе к полуночи, но помириться сразу не удастся – мать заплачет горючими слезами, и Лидии придется пройти весь путь до конца – рассказ о молодости, об огромных надеждах, которые подавала мать, пока не встретилась с отцом, о мещанской семье, в которую она попала, выйдя замуж, о творческом поиске, о немногочисленных тонких ценителях, которые по настоящему разбираются в искусстве, об интригах в издательстве, о попытках престарелого Бориса Исааковича наладить с ней романтические отношения, о цикле лекций, которые ей предстоит прочесть в Музее Востока.
И еще так: “Мне ничего не нужно от жизни, кроме осознания того, что я прожила ее не зря, что – хоть иногда! – я дарила людям радость!”
А потом так: “Твой отец в конце концов убедил тебя, что мой творческий поиск слишком затянулся, что я ничего не могу дать тебе не только как мать, но и как художник, и все это только потому, что я всю жизнь была на голову выше того мира, в который он старательно затягивал меня, а я сопротивлялась иногда из последних сил…”
Отец ушел, когда Лидии исполнилось восемнадцать и умерла бабушка. Некому стало их мирить, и увещевать, и караулить под дверью кухни, чтобы успеть вмешаться и отвести беду.
Отец ушел, оставив мать в тягостном недоумении. Всю жизнь она была неотразима. Кроме сказочной красоты, у нее были талант, и тонкость восприятия, и бездна вкуса, и блестящее окружение. И еще она была “на голову выше мира”, в котором жил отец. Всю жизнь она пестовала и обожала свое чувство долга, которое не позволило ей бросить любящего ее человека на произвол судьбы. И вдруг этот человек… сам ее бросил?!
– …ты не могла бы поехать? – вдруг выловила Лидия из журчания горного ручейка и как будто проснулась.
Господи, что именно она пропустила?! Прошло уже… Лидия посмотрела на часы. Прошло… – ничего себе! – почти пятнадцать минут.
– Ты могла бы мне переводить, а то я боюсь, что мой собственный немецкий сейчас не слишком хорош.
По немецки мать говорила, как любой послевоенный школьник – то есть никак, – но у нее были своеобразные представления о собственных способностях.
– Почему ты молчишь? – спросила мать, хотя у Лидии еще не было ни одной возможности что нибудь произнести. – Я понимаю, конечно, что мои дела – это только мои дела и на помощь, даже самую минимальную, мне не приходится рассчитывать, но и тебе это могло бы быть интересно, Лидия…
Каждую субботу, если не было срочной работы, Лидия ехала на рынок и покупала продукты для матери, а потом полдня убиралась у нее в квартире и готовила нечто “объемное”, чтобы хватило до следующей субботы. Мать никогда не умела за собой ухаживать и искренне гордилась этим. Почему то в ее представление об истинной интеллигентности и утонченности входила полная бытовая беспомощность. Ни разу в жизни Лидия не ездила в отпуск – мать просто умерла бы с голоду во время ее отсутствия, но ни за что не осквернила бы себя прикосновением к сковородке.
– Мам, – нервно сказала Лидия и закурила, – ну что ты… Я же все таки тебе помогаю.
– Ты?! – изумилась мать. – Господи, она мне помогает! Чем? Дурацкими щами, которые ты варишь раз в неделю?! Ты вполне можешь их не варить, мне это совершенно не нужно! Разве ты делишь со мной мою… жизнь? Мои проблемы? Мои заботы и разочарования? Разве я обременяю тебя всем этим?! Ведь я не прошу тебя о чем то… таком… примитивном, но съездить в Гамбург – это же… это же удача!
Так, значит, вот зачем нужен немецкий язык! Гамбург. Как бы осторожненько выяснить, что именно там будет происходить, в этом Гамбурге?
– Мам, а когда начинается этот… эта…
– Художественный форум? – подхватила мать. – Через две недели. Представляешь, Боря даже выхлопотал мне в том подразделении ЮНЕСКО, которое проводит форум, бесплатный билет. Тебе, конечно, придется за свой заплатить, но я уверена, что это будет очень полезно для твоей… журналистской писанины. О нетрадиционном искусстве сейчас так много пишут!
Художественный форум приверженцев нетрадиционного искусства в Гамбурге через две недели. Какая прелесть.
– Мам, я сейчас ничего сказать не могу, я даже не знаю, отпустят ли меня с работы.
– Ну что за глупости? – сказала мать снисходительно. – Никуда не денется твоя работа. Да я просто уверена, что твоего отсутствия никто и не заметит. Мы, люди творческих профессий, не можем так… закабаляться. Это неправильно.
“Она уже все решила, – поняла Лидия, – и теперь ни за что не отстанет. Так что в самое ближайшее время мне светит нетрадиционное искусство. По полной программе”.
– Мам, это ты творческий человек, а я просто работающая женщина. Делаю то, что мне начальство прикажет.
– А ты разве с ним не спишь, со своим начальством? – безмятежно спросила мать. – Не может же быть такого, чтобы твой любовник не отпустил тебя на недельку в Германию!
Лидии стало так жарко под шерстяным пледом, что загорелись щеки. Она спустила ноги с кресла и с раздражением откинула плед.

( Read more... )

“Зачем же я его собираю? Что то ведь у меня было в голове, когда я его назначал, из за границы звонил, просил в расписание внести… И зачем?” Тяжко вздыхая, Егор потер затылок. “Ничего не помню, как склеротичная бабка. Ну ладно, авось к завтрашнему дню вспомню. На худой конец, опять устрою прочистку мозгов всей юридической службе. Просто так, чтобы жизнь медом не казалась.
Господи, каким же идиотом меня, наверное, считают сотрудники! Отвратительным, въедливым, придирчивым, несправедливым, злобным трудоголиком.
Мужчина в период климакса. Кажется, в литературе это называется более благозвучно – кризис среднего возраста. Звонки…
В десять – разговор с министром юстиции, в двенадцать – с судьей, который будет разбирать то самое дело, в полпервого – с главой юридической службы “Кока колы”, они вместе спонсируют очередное футбольное мероприятие в Москве и в Лондоне. Все остальное – мусор, можно разговаривать, а можно продинамить”.
Егору очень нравилось это слово – продинамить.
На глаза попался еще один предполагаемый звонок, и Егор скривился. Заместитель главного редактора газеты “Время, вперед!”. Голову бы оторвать тому, кто придумал такое название. Или не голову…
А в общем, газета неплохая: читаемая, уравновешенная и не слишком скандальная. Контролируется дружественной группировкой и ни в чем таком, скользком и сальном, не замечена. Но вот пристали как банный лист – подавай им интервью с шефом, да еще накануне процесса! Пресс служба перевела все стрелки на Егора потому, что он никак не хотел давать разрешение на это интервью перед самым слушанием. И не даст он такого разрешения, как бы они ни приставали.
На ленч, что ли, пригласить этого самого заместителя главного редактора… как там его… да, господина Леонтьева. Правда, зам главного редактора газеты, даже очень влиятельной и популярной, Егору явно не подходил по статусу, но Егор был тертый калач и знал, что статус статусом, но разговаривать нужно прежде всего с тем, кто действительно принимает решения. Очень даже может быть, что в этой газете решения принимает именно зам, а не главный редактор и не генеральный директор.
“Выяснить, что такое Игорь Леонтьев и откуда он взялся”, – записал Егор в ежедневнике. А пока не выяснили – будем его потихоньку динамить вместе с его газетой.
Жаль, что чай он уже выпил, а больше никаких радостей жизни сегодня вечером не предвидится. Егор еще раз с удовольствием потянулся и принялся за бумаги.

* * *

Неподалеку от него человек посмотрел на белый пластмассовый телефон и усмехнулся. Игра объявлена и началась. Тебя предупредили. Сам виноват, раз не понял. Что ж ты за юрист, если не понимаешь самых простых вещей?!
Человек с удовольствием засмеялся. Ничего то ты не знаешь, Егор Степанович Шубин. Ничего то тебе не страшно. Ты храбр, силен и уверен в себе, как американский морской пехотинец из кино, а величия и силы твоей осталось ну, может, на неделю другую, а может, и меньше.
И падать ты будешь долго и трудно. Так долго и так трудно, что тебе покажется, будто ты падаешь вечность. И ты еще будешь проклинать тот день, когда вознесся к своим сияющим вершинам, которые кажутся недосягаемыми.
Проклинать, и заливаться слезами, и умолять о пощаде…
А потом ты умрешь.

* * *

Еще из за двери Лидия услыхала телефонные трели, но, как всегда, когда нужно открыть дверь очень быстро, она почему то не поддавалась. Ключ беспомощно крутился в замке. После каждого оборота Лидия что есть силы кидалась на дверь, но та и не думала открываться и распахнулась, конечно же, в тот самый момент, когда телефонные песни обиженно смолкли.
Звонила мать, в этом не было никаких сомнений.
Лидия аккуратно прислонила портфель к стене, расстегнула пальто и посмотрела на себя в зеркало.
Под глазами синие тени. Щеки и виски желтые от усталости и почти четырнадцатичасового сидения в помещении. Волосы, старательно уложенные утром, давно уже перестали изображать прическу и свисали по бокам унылой физиономии неровными прядями.
Хороша. Что и говорить.
В ванну и спать.
Поесть бы, но есть после десяти она себе никогда не позволяла. Вспомнив, что и поесть нельзя, Лидия вдруг страшно рассердилась.
Ну что это за жизнь?!
Что это за жизнь, если некогда даже сходить в парикмахерскую и отросшие волосы, на которые с утра было потрачено почти сорок минут, лезут в глаза и их приходится то и дело заправлять за уши?! Что это за жизнь, когда целыми днями сидишь на работе, а когда к ночи попадаешь домой, то даже поесть не можешь себе позволить?!

( Read more... )

“Зачем же я его собираю? Что то ведь у меня было в голове, когда я его назначал, из за границы звонил, просил в расписание внести… И зачем?” Тяжко вздыхая, Егор потер затылок. “Ничего не помню, как склеротичная бабка. Ну ладно, авось к завтрашнему дню вспомню. На худой конец, опять устрою прочистку мозгов всей юридической службе. Просто так, чтобы жизнь медом не казалась.
Господи, каким же идиотом меня, наверное, считают сотрудники! Отвратительным, въедливым, придирчивым, несправедливым, злобным трудоголиком.
Мужчина в период климакса. Кажется, в литературе это называется более благозвучно – кризис среднего возраста. Звонки…
В десять – разговор с министром юстиции, в двенадцать – с судьей, который будет разбирать то самое дело, в полпервого – с главой юридической службы “Кока колы”, они вместе спонсируют очередное футбольное мероприятие в Москве и в Лондоне. Все остальное – мусор, можно разговаривать, а можно продинамить”.
Егору очень нравилось это слово – продинамить.
На глаза попался еще один предполагаемый звонок, и Егор скривился. Заместитель главного редактора газеты “Время, вперед!”. Голову бы оторвать тому, кто придумал такое название. Или не голову…
А в общем, газета неплохая: читаемая, уравновешенная и не слишком скандальная. Контролируется дружественной группировкой и ни в чем таком, скользком и сальном, не замечена. Но вот пристали как банный лист – подавай им интервью с шефом, да еще накануне процесса! Пресс служба перевела все стрелки на Егора потому, что он никак не хотел давать разрешение на это интервью перед самым слушанием. И не даст он такого разрешения, как бы они ни приставали.
На ленч, что ли, пригласить этого самого заместителя главного редактора… как там его… да, господина Леонтьева. Правда, зам главного редактора газеты, даже очень влиятельной и популярной, Егору явно не подходил по статусу, но Егор был тертый калач и знал, что статус статусом, но разговаривать нужно прежде всего с тем, кто действительно принимает решения. Очень даже может быть, что в этой газете решения принимает именно зам, а не главный редактор и не генеральный директор.
“Выяснить, что такое Игорь Леонтьев и откуда он взялся”, – записал Егор в ежедневнике. А пока не выяснили – будем его потихоньку динамить вместе с его газетой.
Жаль, что чай он уже выпил, а больше никаких радостей жизни сегодня вечером не предвидится. Егор еще раз с удовольствием потянулся и принялся за бумаги.

* * *

Неподалеку от него человек посмотрел на белый пластмассовый телефон и усмехнулся. Игра объявлена и началась. Тебя предупредили. Сам виноват, раз не понял. Что ж ты за юрист, если не понимаешь самых простых вещей?!
Человек с удовольствием засмеялся. Ничего то ты не знаешь, Егор Степанович Шубин. Ничего то тебе не страшно. Ты храбр, силен и уверен в себе, как американский морской пехотинец из кино, а величия и силы твоей осталось ну, может, на неделю другую, а может, и меньше.
И падать ты будешь долго и трудно. Так долго и так трудно, что тебе покажется, будто ты падаешь вечность. И ты еще будешь проклинать тот день, когда вознесся к своим сияющим вершинам, которые кажутся недосягаемыми.
Проклинать, и заливаться слезами, и умолять о пощаде…
А потом ты умрешь.

* * *

Еще из за двери Лидия услыхала телефонные трели, но, как всегда, когда нужно открыть дверь очень быстро, она почему то не поддавалась. Ключ беспомощно крутился в замке. После каждого оборота Лидия что есть силы кидалась на дверь, но та и не думала открываться и распахнулась, конечно же, в тот самый момент, когда телефонные песни обиженно смолкли.
Звонила мать, в этом не было никаких сомнений.
Лидия аккуратно прислонила портфель к стене, расстегнула пальто и посмотрела на себя в зеркало.
Под глазами синие тени. Щеки и виски желтые от усталости и почти четырнадцатичасового сидения в помещении. Волосы, старательно уложенные утром, давно уже перестали изображать прическу и свисали по бокам унылой физиономии неровными прядями.
Хороша. Что и говорить.
В ванну и спать.
Поесть бы, но есть после десяти она себе никогда не позволяла. Вспомнив, что и поесть нельзя, Лидия вдруг страшно рассердилась.
Ну что это за жизнь?!
Что это за жизнь, если некогда даже сходить в парикмахерскую и отросшие волосы, на которые с утра было потрачено почти сорок минут, лезут в глаза и их приходится то и дело заправлять за уши?! Что это за жизнь, когда целыми днями сидишь на работе, а когда к ночи попадаешь домой, то даже поесть не можешь себе позволить?!

( Read more... )

– Черт знает что, – пробормотал Егор и кинул трубку на аппарат.
Это и вправду было черт знает что, потому что номера его личных телефонов – мобильного, домашнего, рабочего – по идее, должны были быть защищены от идиотов, развлекающихся глупыми звонками кому ни попадя. Значит, все таки добрались и до его линии. Козлы…
Егор дожевал бутерброд, вытер руки льняной салфеткой и набрал номер.
– Алло, дед, – сказал он и улыбнулся. – Это я. Как ты там? Жив?
– Жив, – бодро проговорил дед в трубку. – Жив и здоров. А ты откуда звонишь?
– Из Москвы, – признался Егор со вздохом. – Хотел, понимаешь, в подполье на денек уйти, но не получается.
– Мы тебе надоели? – спросил дед с сочувствием. – Но ты не переживай, я тебя не выдам. Уходи в свое подполье и ни о чем не волнуйся.
Егор засмеялся.
Своего деда он обожал.
Деду было восемьдесят шесть. Два часа в день он посвящал физкультуре, а в остальное время читал по английски Шекспира, решал математические головоломки – “чтобы мозги не захрясли!” – и вел их общее с Егором хозяйство.
Егор жил с дедом последние тридцать лет. Дед забрал его у матери, когда Егору едва едва исполнилось десять. Всю жизнь дед был такой несгибаемый и бодрый, что казалось, он будет жить вечно. По крайней мере, в жизни Егора Шубина дед был единственной постоянной величиной. Егор и делами семьи занимался только потому, что они волновали деда, а внук никак не мог этого допустить. Если бы не дед, Егор давно перестал бы носиться с родственниками и предоставил им разбираться с жизнью, как они знают, но многочисленные проблемы большого и разобщенного семейства имели значение для деда, и Егору приходилось, скрипя зубами, бесконечно всем помогать…
– Дед, меня никто не искал из нашей… психушки? – Егор повернулся спиной к телефону, сполз в кресле пониже и положил ноги на хлипкий компьютерный столик. – Никому я срочно не был нужен?
– Ты всегда всем нужен срочно, – пробормотал дед. – Подожди, дай я вспомню… Нет, вроде никто особенно не приставал. Твоя мать звонила дня три назад, но я, по моему…
– Да, – сказал Егор тихо, – ты мне передал, что она звонила. А еще кто нибудь? Племянники? Племянницы? Кузены и кузины? Зятья, снохи, шурины и что нибудь в этом духе?
– Не что нибудь, а кто нибудь, – поправил его дед. – Нет, ничего особенного… А почему ты спрашиваешь?
Дед был любопытен, как мартовский воробей.
– Да мне показалось…
– Что? – спросил дед.
– Ничего особенного, – уверил Егор.
Дед был не только любопытен, но еще имел привычку беспокоиться за него, как будто Егору было не сорок лет, а четырнадцать.
– Просто кто то позвонил и сказал что то невразумительное. Вот я и думаю: родственники это или какие то чужие козлы?..
– Егор, – заявил дед, подумав, – у нас с тобой, конечно, родственники… не сахар. Но никому и в голову не придет просто так тебе звонить.
– Да кто их знает. – Егор снял ноги со столика, боясь, что и столик, и компьютер вот вот рухнут на пол. – Ладно, дед. Спасибо. Я сегодня буду поздно, ты меня не жди, у меня еще дел полно. И если кто нибудь из психов позвонит, скажи, что я прилетаю завтра.
– Скажу, – согласился дед. – Хотя врать нехорошо. Егор засмеялся и повесил трубку.
Чай почти остыл, но он допил его с удовольствием. Когда теперь придется поесть – неизвестно. Домой он попадет скорее всего ночью, а есть ночью – идиотизм.
Остатки пиршества он составил на поднос и переставил на переговорный стол.
Где то тут было завтрашнее расписание, которое ему напоследок принесла перепуганная девочка Юля. Ага, вот оно…
С утра встречи, встречи, встречи.
В два совещание у шефа, нужно будет доложить, что с тем самым процессом, к которому Егор никак не может приготовиться.
В четыре совещание у него самого, а он про него и забыл.

( Read more... )

Он не сразу сообразил, что кто то о чем то его спрашивает.
Секретарша застыла в дверях с каменной неподвижностью, как жена Лота, обратившаяся в соляной столб.
– Что? – спросил он, помедлив.
Так и есть. Она осмелилась нарушить суверенные границы монаршего кабинета и сделала это не вовремя. Самое легкое наказание – казнь на электрическом стуле.
– Вы что то сказали? – переспросил он с убийственной вежливостью. – Или мне показалось?
Секретарша у двери совсем перепугалась. Он чувствовал, как волны ее паники разливаются по кабинету и вот вот достигнут подножия трона – кресла, в котором он сидел.
Ему стало ее жалко.
Нагнал на всех страху, ничего удивительного нет в том, что теперь от него шарахаются сотрудники. А секретарша как раз и ни при чем. Запугивать ее совсем не входило в его планы.
– Вы домой хотите уйти? – спросил он почти человеческим голосом, и она судорожно закивала, боясь не угодить даже словом.
Он усмехнулся.
– Идите, – сказал он, опуская глаза на разложенные бумаги. – Только оставьте где нибудь на видном месте мое завтрашнее расписание.
Даже не глядя на нее, он понял, что паника ее отпустила.
Она была отличной секретаршей – умненькой, вежливой, хорошо вымуштрованной в той секретарской школе, где ее обучали ремеслу, но держать удар не умела совершенно.
Егор еще не решил окончательно, что будет с ней делать – воспитывать или увольнять. Впрочем, можно не увольнять, а подарить кому нибудь из замов…
– Расписание, Егор Степанович, – тоненьким голосом сказала она от двери в кабинет и почему то пристроила папку на край стола для совещаний.
– На мой стол положите, – приказал он, начиная раздражаться. – Спасибо.
Тихо, как мышка, она прошмыгнула по иранскому ковру, устилавшему кабинет, к его столу и беззвучно опустила папку, придавив вчерашние факсы, которые он еще не видел, а должен был бы посмотреть с утра.
Шеф продолжал пялиться в бумаги, а на нее даже не глянул.
– До свидания! – освобождение произнесла она от двери.
Он кивнул.
В приемной что то зашелестело, открылась и закрылась дверь шкафа, тоненько запахло какими то сладкими детскими духами – он ненавидел такие духи, – глухо протопали по ковру каблучки, вежливо скрипнула тяжелая дубовая дверь.
Ушла, слава богу!
Невозможно работать, когда собственная секретарша так раздражает.
Он кинул на бумаги драгоценный любимый “Паркер”, потянулся всем телом так, что даже потемнело в глазах и что то зазвенело внутри головы, вытащил себя из кресла и снял пиджак. Подумал, развязал галстук и закатал рукава рубахи.
Теперь можно работать дальше.
Ему хотелось есть, но тащиться в буфет было лень, а рыться в холодильнике не было времени.
Подумав, он набрал номер. Ответили сразу же.
– Принесите мне чаю, пожалуйста. – Егор откинулся в кресле и с трудом подавил зевок. – Если можно, с лимоном. И бутербродов каких нибудь.
– Вы сегодня не обедали, Егор Степанович? – душевно поинтересовались в трубке.
– Нет, – буркнул он.

( Read more... )