dead_voice

Чепуха какая то. Какая то все это чепуха.
…Позвонить или не позвонить? Спросить или не спросить? И что спросить – ты меня любишь, что ли?
Золотая коробочка попалась ей на глаза, и она ее подняла. Сливочная бархатная подушечка вывалилась, и оказалось, что на обратной стороне у нее золотыми буквами напечатано какое то имя, должно быть, ювелира, факс и телефон.
Максимус Росси. Ювелир. И телефон.
Глафира думала всего одну секунду, потом раскопала в сумке мобильный и, сверяясь с подушечкой, набрала номер.
Только бы ответили! Только бы ответили… Только бы…
– Si, – сказала трубка нетерпеливым мужским голосом.
Глафира втянула носом воздух.
– Si? – повторила трубка вопросительно.
Глафира по итальянски понимала только вот это самое «si» и еще «pronto», а больше ничего. Зато она говорила по английски!
Максимус Росси по английски тоже говорил довольно сносно и, как только она упомянула бегемота с бриллиантовым мячом, стал необыкновенно любезен. Даже можно сказать – счастлив!
Конечно, он помнит этот заказ, еще бы! Но если мадам желает заказать точно такого же, то он, Максимус, вынужден отказать! Может быть, нечто подобное, но повторить то же самое он не сможет. Такой уговор. Он делает украшения только в единственном экземпляре. Он сожалеет, конечно, но это так!
Глафира едва за ним поспевала.
– Синьор Максимус, вы меня неправильно поняли! Бегемот с бриллиантовым мячом – это мое кольцо. Мне подарил его мой муж, Владимир Разлогов…
Максимус прекрасно помнит Разлогова. Отлично помнит! Его русский друг Владимир точно знал, какое именно хочет украшение, и он, Максимус, поздравил своего русского друга с тем, что тот обратился именно к нему. Он, Максимус, специалист в своем деле, его знают в Европе! Он поинтересовался, для кого кольцо, и русский друг Владимир пояснил, что для любимой. Тогда Максимус предложил русскому другу нечто более романтическое – бабочку, или цветок, или… пантеру, но русский друг настаивал именно на бегемоте, не самом романтическом из животных, и поэтому…
– Синьор Максимус, – перебила Глафира поток итальянских эмоций на английском языке, – вы сделали только одно такое кольцо?
Жена русского друга может называть его Макс. Да да, именно так его называют друзья! И он, Максимус, заранее считает жену Владимира своим другом! Пожалуйста, Макс, и больше никак.
– Благодарю вас. Называйте меня… – она быстро придумала: – Глэдис.
…Прекрасное, прекрасное имя! Оказывается, у русских вполне европейские имена. Дорогая Глэдис, я счастлив, что это кольцо именно у вас, потому что Владимир…
– Макс, кольцо было только одно?
Тут итальянец притормозил на секунду, а когда заговорил снова. Глафира поняла, что он даже слегка обижен.
…Что значит – одно? Максимус Росси никогда не повторяется! Да и по условиям договора он делает вещь в единственном экземпляре, всегда! Кроме того, бриллиант!.. Такие бриллианты редкость. Не эксклюзив, конечно, но редкость. На бриллиантовой бирже в Антверпене они раскупаются вперед, и ему, Максимусу, пришлось некоторое время ждать подходящий. И дело не только в чистоте и размере! Еще огранка! Камень должен выдержать именно такую огранку, следовательно, он должен быть особой формы! И Максимус сразу предупредил своего русского друга, что придется ждать и выйдет очень дорого, но Владимир был готов на все! Хотя он, Максимус, предлагал бабочку, цветок или пантеру, но русский друг уверил его, что подойдет только бегемот! Он сообщил, что его возлюбленная занимается спасением бегемотов, и Максимус понял, что эта русская красавица, должно быть, служит в Гринписе! Глэдис служит в Гринписе?
– Нет нет, – сказала Глафира быстро, – я занимаюсь спасением бегемотов в свободное время.
– Что то случилось с кольцом? – вдруг спросил ювелир озабоченно, видимо сообразив, что звонит она неспроста. – Вы его потеряли?
– С кольцом все в порядке, синьор Максимус!
– Макс, прошу вас! Тогда зачем вам второе?
– Я просто увидела очень похожее кольцо и подумала…
– Мои произведения уникальны и существуют только в единственном числе! – вскричал итальянец пылко. – И подделывать их чрезвычайно трудно! Да и времени прошло слишком мало, синьора Глэдис! Понимаете, чтобы изготовить подделку, нужно внимательно изучить оригинал, а на это нужно время!
Но подделки «синьору Глэдис» не интересовали! На пальце Олеси Светозаровой было ее кольцо – единственное в мире!
Кое как распрощавшись с экспансивным итальянцем, пообещав звонить и заходить, когда будет в Милане, Глафира снова села в кресло и взялась за журнал.

( Read more... )

Волошин ничего не понимал. Лицо у бывшей разлоговской жены вмиг состарилось и умерло. Только губы дернулись напоследок и замерли.
– Марина?
– Я с ним не встречалась! Сколько раз можно повторять! Я уже говорила его… Матрене или Федоре, как ее там!
– Глафире, – осторожно подсказал Волошин.
– Да! Да! Я вообще почти не встречалась с этим вашим Разлоговым!.. Он заезжал накануне вместе с ней, и она это прекрасно знает, а больше я его не видела!
– А… когда Глафира Сергеевна спрашивала вас об этом?
– Когда вы притащили ее в мой дом, вот когда! Господи, почему вы не даете мне никакого покоя?! В чем я виновата?! Зачем вы меня пугаете?!
– Марина, что вы! Вы только не плачьте, умоляю вас! Я не хотел вас обидеть! И пугать тоже не собирался!
«Что ему нужно? – думала пришедшая в себя Марина. – Зачем он спрашивает? Что он может… знать? Да нет нет, успокойся. Знать он уж точно ничего не может!»
Детским неловким движением она вытерла влажные то ли от слез, то ли от дождя глаза, прерывисто вздохнула и понурилась. Краем глаза она видела, что журналистка Олечка выбралась из кафе и теперь топчется на крылечке и посматривает в их сторону.
– Мне тяжело говорить о его смерти, – призналась великая актриса. – Все же он был моим мужем, Марк! И мы любили друг друга…
Такая сентиментальная чепуха обычно нравится мужчинам, особенно когда речь идет об их «покойном друге». Марк Волошин, по крайней мере, в эту чушь поверил.
– Да он вообще, кроме вас, никого не любил, – сказал Волошин мрачно. – Вы простите меня, Марина. Я вас расстроил. А дело то, в общем, пустячное. Я никак не могу найти некоторые бумаги. Я точно знаю, что они должны быть, а найти не могу.
– И… что? – не поняла Марина.
– Я подумал, вдруг они у вас. Может, он оставил вам что то на хранение!
– Мне?! – поразилась великая актриса. – Вы думали, что Разлогов мог мне оставить какие то там бумаги?! Марк, вы сошли с ума. Совершенно точно.
– Видимо, да, – согласился Волошин корректно. – Извините, Марина Олеговна.
– Нет, но с чего вы взяли то?! – Ей было необходимо получить ответ на этот вопрос. – Где я и где разлоговские бумаги?
– Я просто подумал…
Журналистка Олечка в отдалении выдернула из своего баула складной зонт, распахнула его, подняла над головой и двинулась в их сторону.
Марина взяла Волошина под руку и увлекла в переулок.
– Марк, как вам в голову пришла такая глупость?! Почему Разлогов должен был оставить мне какие то бумаги?! И что это за бумаги?!
Он помолчал, и Марина поняла – ни за что не скажет, ничего она от него не добьется.
– Вы были моей последней надеждой, – сказал он и улыбнулся. – Если у вас их нет…
– И быть не может!
– Значит, нигде нет. Куда он их дел, я не понимаю! И самое главное…
– Что?
Он молчал.
– Что главное, Марк?
– Да ничего, – сказал он быстро. – Просто они нам очень нужны. Чтобы как то привести дела в порядок. Он умер, и все разладилось…

( Read more... )

Ну интервью так интервью, пусть будет интервью!
Интервью – я из тебя веревки вью!
В театре оставаться было нельзя – все закончилось, погасли огни, закрылись двери, разошлись и зрители, и служители, и актеры, – и Марина пошла в кафе, которое в народе так и называлось «Актерское». Здесь всегда, особенно по утрам, часиков около одиннадцати, можно встретить пару тройку знаменитостей, маявшихся от вчерашнего похмелья над тарелкой гурьевской каши.
Нынче, Марина чуть чуть огляделась по сторонам, щуря близорукие глаза, не было никого.
Корреспондентка приплелась за ней следом. Все время, пока они переходили брусчатку, корреспондентка трусила сзади, чуть поотстав, неотрывно, любовно и истово глядела ей в щеку, как смотрят на лики святых, и трещала, трещала без умолку.
Все о том, как велика Марина и как прекрасно она сегодня играла.
Волшебно, волшебно!..
Марина спросила минеральной воды без газа, положила ногу на ногу, расправила на круглом колене теплую юбку, подперла кулачком подбородок и стала смотреть на свечку.
Она смотрела на свечку и думала, как в ее зрачках плавают желтые огоньки.
Корреспондентка суетилась напротив. Долго снимала куртчонку и пристраивала на соседний стул – та все валилась на пол. Она поднимала и снова пристраивала, краснея от неловкости, как девочка. Потом копалась в необъятном, бесформенном бауле, добывала чего то – все не то! – и кидала обратно. Наконец выложила диктофон и все никак не могла его включить, терялась, ужасалась, зачем то дула в него, как когда то Маринина бабушка дула в телефонную трубку.
Марина терпеливо ждала, думала про теплые желтые огоньки, молчала.
– Извините, – пролепетала несчастная, наконец устроившись. – Я просто волнуюсь очень…
– А вы не волнуйтесь, – посоветовала Марина.
– Ну как же? Такое… событие… Это же такая удача… такое… счастье… вы… вы даже представить себе не можете, Марина Олеговна, насколько я… вас… обожаю!
Я вас люблю и обожаю, подумала Марина. Беру за хвост и провожаю.
Так, про обожание все понятно. Дальше что?..
Давай, давай, тетя! У меня баня простынет!..
– Вы такая… великая актриса. Вы такой… человек… значительный, большой, что называется, человек… и чтоб так повезло, что вы согласились… Все же знают, вы интервью очень редко даете, а мне так повезло… Спасибо вам, – наконец выговорила корреспондентка, и Марине показалось, что она сейчас бухнется на колени.
– Вам спасибо! – смеясь глазами, возразила Марина. – А как вас зовут?
– Ой, простите, я не представилась! – Она опять нырнула в свой баул и стала ожесточенно рыться в нем. – Вот, вот!
И она ткнула в Маринину сторону визиткой.
– Меня зовут Ольга! Ольга Красильченко, я специальный корреспондент…
– Может быть, чаю? Или кофе? Хотя для кофе уже поздно…
– Нет нет, спасибо. Ничего не надо, ничего! Чаю можно, зеленого, с жасмином.
– Зеленого чая с жасмином, – не повышая голоса, повторила Марина чуть в сторону, и неясная тень зашевелилась за ее плечом, пошла складками – официант услышал, конечно, кинулся исполнять.
Корреспондентка теперь сидела, затаившись как мышь, смотрела на Марину не отрываясь и почти не моргая.
Она была в свитере, то ли коричневом, то ли сером, не разобрать. Вытянутые рукавчики подвернуты и – Марина специально посмотрела, – кажется, не слишком чисты. Теплые брюки слегка в пуху – из куртчонки наверняка лезет! Ботинки… ну одним словом, ботинки, и все! Практичные такие, на все случаи жизни. Зимой ботинки, летом будут сандалики, чтоб «ноги дышали».
Все ясно.
Марина по опыту знала, что самые лучшие интервью делают как раз зачуханные тетки в чудовищных «практичных» ботинках и свитерках из свалявшегося козьего пуха, журналистки «старой школы». Самые лучшие, самые умные, самые нежные и содержательные интервью получаются именно у таких! Личная жизнь у них, конечно, «не состоялась» в первый раз лет двадцать назад и все никак «не состоится» до сих пор – и уже никогда не состоится. Пишут они хорошо, грамотно пишут, с душой – им очень нравится писать о чужой жизни, именно потому, что у них нет своей! Вопросы задают умные, прочувствованные – у них есть время и неистовое желание «вникать» в биографию и «достижения» звезды – как раз потому, что у них нет ни собственной биографии, ни достижений! Прихлебывая чай – зеленый с жасмином, – поглаживая никудышного, подобранного с помойки кота, кутая ноги в клетчатый плед, они… вникают, нет, даже «проникают» в биографию кумира. Что сказал, когда сказал, кому и зачем. Когда женился развелся. Опять женился и опять развелся. Как создал «небывалое» – неважно что, книгу, картину, сюиту или инсталляцию в духе современного искусства. Что любит на завтрак. Каких держит собак, кошек, ужей или ежей? Как ездит к «месту творчества» – на метро, на машине или личном бронепоезде. Что предпочитает – русские березки или тропические пальмочки, пино коладу или стопарик ледяной водочки да под соленый огурчик. «За талант» они прощают кумиру все – и скверный характер, и дурацкие выходки, и пьяные дебоши, и «падения», ведь без «падений» не бывает новых взлетов, да и что это за гений, который ни разу не пал! Они посещают концерты, вернисажи, спектакли, встречи в книжных магазинах – смотря по тому, в чем именно гениален гений.
По вечерам «жизнь гения» обсуждается по телефону с мамой. Пожалуй, они даже время от времени ссорятся, когда мама недостаточно почтительна к гению!..

( Read more... )

– Все, – повторил Прохоров. – Понятно. Значит, сегодня ты будешь гулять по Москве с кавалером первый раз. Загадывай желание!
Они засмеялись.
Глафира думала, как ей добыть журнал.
– Андрюш, пока я буду собираться, посмотри в Интернете что нибудь про «Эксимер», а? А то я совсем оторвалась от жизни, ничего не знаю.
– Ну я и так все знаю! Рассказать?
– Ну конечно! – торопливо согласилась Глафира. – Но все равно посмотри! По моему, в «Новостях» говорили, что на заводе в Дикалево начались какие то выступления или забастовка, что ли!..
– Ну это не новость, Глаш. Дикалево – город вокруг химзавода. Химзавод встал, город, считай, умер. Вот тебе и все новости.
– Посмотри, а? – Глафира потянулась и поцеловала его. – Все равно я быстро не соберусь.
Он вздохнул протяжным вздохом мужчины, который заранее и навсегда прощает любимой женщине все ее слабости. И покорился.
– Только ты постарайся все таки собираться не два часа, а? А то скоро уже стемнеет, и все гуляние пойдет насмарку.
Она довела его до дверей в кабинет – вот как запомнить, что эта дверь именно в кабинет?! – немного постояла, прислушиваясь, и бегом вернулась в кухню.
Некие пассы рукой, черт возьми, да что ж он не срабатывает, этот сенсорный датчик?! Наконец приглушенное, но отчетливое жужжание, и космический купол открылся.
Глафира сунула руку внутрь. Ты лазишь по помойкам, ничуть не удивилась присутствующая на барной стойке кошка Дженнифер. Оно и видно. Глафира нащупала журнал, выдернула и не удержалась, взглянула. Как это может быть?! Откуда?! Но оно – есть. На фотографии видно совершенно ясно!
Купол помойного ведра с достоинством затворился.
Нужно быстро уходить, чтобы Прохоров ее здесь не застукал. Прямо сейчас, а то вся операция насмарку!
– Гла аш! Глаша, у тебя телефон надрывается! Ты где?!
Сейчас он зайдет в спальню, поймет, что меня там нет, и выйдет на кухню. А тут я с журналом, только что отправленным в мусорное ведро!
В одну секунду Глафира засунула журнал под халат и перетянулась поясом, туго туго. Журнал шуршал и холодил бок.
– Глаша? Отзовись!
– Я здесь, Андрей! На кухне!
Глафира распахнула одну дверцу, потом другую…
Где же холодильник, мать его?! Как его найти, когда кругом одинаковый хром и никель, а также бериллий и ванадий?!
– Глаша? Ты же вроде одеваться пошла!
Когда он показался на пороге, Глафира невозмутимо доставала из холодильника бутылку с молоком. Кошка Дженнифер с недоумевающей физиономией свисала у нее с локтя.
Журнал шуршал и предательски ехал из под халата.
– Дженнифер попросила молока, – объявила Глафира. – Я ее кормлю.
Прохоров засмеялся, подошел, взял Дженнифер и прижал к себе, как младенца. Глафира локтем поправила журнал.
– Вы начинаете любить друг друга, – сказал Прохоров и почесал Дженнифер за ушком. – Я рад. Давай я ей сам налью, а ты иди, одевайся!
– Спасибо, – пропищала Глафира фальшивым писком, потрепала не успевшую увернуться Дженнифер по голове и пошла в спальню.
Прикрыв за собой дверь, она извлекла из укрытия журнал и еще раз посмотрела.

( Read more... )

…Почему она так смотрит?.. Что она знает? Она ничего не может знать о том, что произошло… с фотографиями! Не должна знать!
Нужно как то ее отвлечь. Заставить забыть об этих дурацких фотографиях! В конце концов, Разлогов умер, и публикация их потеряла всякий смысл.
– Глаш, – сказал Прохоров немного неуклюже, – пойдем лучше на улицу, а? Ты же почти неделю тут сидишь! Пойдем?
– Значит, отчасти фотографировали на месте, а отчасти – материал «из личного архива звезды». Так это называется?
– Глаш, пойдем на улицу, а?
Она вдруг спихнула с коленей Дженнифер, которая уверенно приземлилась на пол и тут же ринулась к Прохорову, жаловаться.
– Вам всем на меня наплевать, – выговорила Глафира, и губы у нее скривились. – И тебе, и Разлогову, и всем на свете! Зачем ты подсунул мне этот проклятый журнал! Опять! Я ведь уже все это пережила, и ты зачем то решил показать мне это снова!
– Я ничего не подсовывал, – пробормотал перепуганный Прохоров. – Честно, Глаша! Он был у меня в портфеле, я его выложил, а ты нашла…
– Тебе наплевать! – крикнула Глафира и зарыдала. – И Разлогову было наплевать тоже! Всегда! Всю жизнь!
Она закрыла лицо руками. Кошка Дженнифер смотрела на нее с брезгливым удивлением – не умеешь себя в руках держать, матушка! Что это у тебя за бурные проявления чувств, как у собачки дворняжки? Мы здесь дворняжек не держим, пошла вон отсюда!
Только Глафира никуда не шла, рыдала еще пуще. Ей было стыдно, но остановиться она не могла. Как будто маховик внутри раскручивался, быстрее, быстрее!..
Когда она начала икать и задыхаться, Прохоров подал ей воды.
– Ничего, – сказал он негромко и погладил ее по голове. – Ничего, Глаша.
Глафира икала и хрюкала, и думала с ужасом: что это со мной?! Почему я не могу остановиться?! Зачем я вообще рыдаю?! Даже… из за Разлогова я не рыдала, и когда получила по голове, не рыдала, и когда приехавший Марк демонстрировал мне свою ненависть, не рыдала тоже! Так что со мной?!
Прохоров, бестолково пооткрывав блескучие двери стенных шкафчиков, выудил какой то пузырек и стал капать в склянку.
– Ни… че… че… го… м мне н не на… до!
– Надо! – и он сунул склянку ей ко рту.
Стыдоба какая, подумала Глафира с ужасом, проглотив гадость, хорошо, что Разлогов не видит. Он терпеть не мог истерик и был уверен, что она ни на что такое не способна.
Он любил за вечерней пение, белых павлинов и стертые карты Америки.
Не любил, когда плачут дети, чая с малиной и женской истерики.
А я была его женой.
Глафира зубами вцепилась в обшлаг халата, чтобы икать и хрюкать не так громко, и постепенно буря стала затихать.
– Господи… что… со… мной… бы ло?
Прохоров пожал плечами, подошел и обнял ее за голову.
– Ничего страшного не было. Истерика, и больше ничего.
– У… меня… не бывает… ис… истерик.
– Сегодня первая. Загадывай желание!
Кошка Дженнифер презрительно дернула хвостом. «Он еще с ней возится! Она шумит, булькает и производит нарушения в нашем с тобой прохладном, спокойном и уравновешенном мирке! Она нам не подходит. Гони ее в шею, милый».
– Это… все из за… фотографий…
– Ну конечно.

( Read more... )

– День надо начинать с натурального продукта.
– Я уже начала день с колбасы.
– Очень плохо. И зачем ты это рассматриваешь?! Нервы себе портишь!
Глафира попыталась спихнуть тяжелую и горячую Дженнифер, но та уперлась и не уходила ни в какую.
Кремень кошка. Скала.
– Андрей, а зачем ты этот материал поставил?
– Прости.
– Да я не для того, чтоб ты извинялся, – вдруг вспылила Глафира. – Но неужели нельзя было… меня пожалеть?
Прохоров налил йогурт в стакан, отхлебнул и поморщился, словно хватил коньяку.
– Глаш, в нашем мире никто никого никогда не жалеет. Тебе это известно лучше других! Я не мог его не поставить.
– Мог, – возразила Глафира убежденно. – Ты прекрасно знаешь, что мы с Разлоговым…
– Вы?! – поразился Прохоров. – Вы с Разлоговым?! Это что то новенькое. Доселе не бывалое.
– Хорошо, – помолчав, поправилась Глафира. – Разлогов и я всегда старались друг друга… щадить. И ему вовсе не нужна слава такого рода! То есть была. Не нужна была.
– Я понял, понял.
– И ты… со мной, – это она едва выговорила. – Ты все про меня знаешь, но эта гадость все таки вышла, и именно у тебя!
Прохоров налил себе еще немного заветного йогурта и так же залпом выпил.
– Глаша, – сказал он совершенно спокойно. – Я тебя люблю. Ты это отлично знаешь.
– Я тебя тоже люблю, – сообщила в ответ Глафира.
– А Разлогов… ему же было наплевать на людей! На тебя, на меня, на собственную бабушку! Ему нужно было потешить самолюбие этой девицы, – Прохоров кивнул на фотографию. – Он заплатил за публикацию, и все! Дело сделано, Глаша! Что мы при этом чувствуем – наплевать!
Глафира молчала. Дженнифер навалилась ей на бедро, вытянула ногу почти к самому ее носу и принялась урча вылизывать бок.
– Ну хорошо, – сказала Глафира, – ладно. Ты ничего не мог поделать. А фотографии эти!..
– Что фотографии? – Прохоров повернул журнал к себе. – Обычные фотографии! Джентльменский набор.
Она хотела спросить про одну единственную фотографию, ту самую, странную и загадочную. Она была уверена, что, разгадав тайну этого снимка, она освободит хоть одну ниточку из скрученного намертво клубка. Хоть бы одну – и то неплохо!
Спросить или не спросить? Можно или нельзя?
– Я хотел его снять, этот материал, – вдруг признался Прохоров. – Честное слово! Я же ничего не знал, Глаша!
– Чего ты не знал?
– Ничего. Я его даже не видел. Я дал добро на него и улетел в Венесуэлу. А Разлогов умер. Но я этого не знал! Ты же мне так и не позвонила! Я узнал только из новостей! – Он помолчал и добавил: – Да и не смог бы я вернуться! Нас так долго не допускали к Уво Сандэрсу, ну к их президенту, а мы ради него, собственно, и летали! Да да, это ужасно, но я прежде всего журналист, Глаша! И интервью у него я все таки взял! И хорошее интервью!
Глафира смотрела мимо него в окно на знаменитый храм, сначала построенный на народные деньги, потом взорванный для постройки бассейна, а потом построенный заново на месте бассейна. Дженнифер ожесточенно си громко вылизывалась у нее на коленях, шерсть лезла ей в рот, и она брезгливо дергала головой.
– Потом я прилетел, стал тебе звонить, ты сначала не брала трубку, потом взяла, и поговорили мы как то странно…
– Это потому, что мне как раз в тот момент дали по голове, – напомнила Глафира.

( Read more... )

Она швырнула журнал, он поехал по стойке и шлепнулся с другой стороны, распластав страницы, как разноцветная бабочка, с лету вляпавшаяся во что то липкое.
Глафира сварила кофе, дожевала колбасу. Распластанный на полу журнал не давал ей покоя. Прихлебывая кофе, она сползла с элегантного стульчика, подошла и двумя пальцами подняла журнал.
Я все понимаю, брезгливо подумала она про Прохорова. Работа такая. Обыкновенная работа за деньги, ничего особенного. Тебе платят. Ты ставишь материал в номер. Но ведь это не чья нибудь чужая жизнь, до которой нам дела нету. Это моя жизнь. А следовательно, и твоя , если ты меня любишь!.. Хоть бы ты раз в жизни отказался! Ну отказался бы, и все тут!..
Впрочем, отказался бы Прохоров, поставил бы Сидоров или Петров. Какая разница!..
Только одна фотография ее интересовала – только одна из всего цветистого глянцевого множества! И, превозмогая себя, Глафира вернулась за стойку, неся журнал на отлете, шлепнула его на полированную поверхность и еще раз посмотрела.
Ну да. Белый пляж, загорелое тело в двух полосочках почти несуществующего купальника, совершенное, правильно припорошенное правильным песочком, и на заднем плане Разлогов.
Очень раздраженный. Вовсе не Аполлон. Решительно не красавец мужчина. В плавках лучше не фотографироваться. Никогда. Даже после прохождения «обмеров» у фитнес тренера.
Глафира еще раз взглянула в прищуренные от злости глаза Разлогова.
Погибель, а не глаза.
Скажи мне, откуда могла взяться эта фотография?! Подскажи мне хоть что нибудь, иначе я никогда не найду убийцу! А «никогда» – очень плохое слово. Гораздо хуже многих других плохих слов.
В недрах квартиры что то тонко пропищало. Глафира подняла голову и настороженно прислушалась. Загремело железо, лязгнули цепи, снова запищало. И Прохоров сказал откуда то издалека:
– Ты моя хорошая. Ты моя красавица. Ждешь меня, да?
Глафира пожала плечами и запахнула халат. Любовь Прохорова к кошке Дженнифер не знает никаких границ. Впрочем, любовь вообще границ не знает.
– Ты красавица. Красавица, да? Королева красоты! Ну вот так, вот так… Глаша! Глаша, ты встала?..
Глафира опять пожала плечами, словно сомневалась – шут его знает, встала или не встала!..
– Глаша?
Прохоров показался на пороге кухни – голубая рубаха, клетчатый пиджак, ладные джинсы. С одной руки свешивается Дженнифер, с другой – офисная сумка из мягкой черной кожи.
Очень стильно.
– Ты чего не отзываешься? – подошел и поцеловал. Пахло от него упоительно, и все бы хорошо, только во время поцелуя Дженнифер болталась у него на локте, попадая хвостом в вырез Глафириного халата.
– Я решил, что с меня хватит, – объявил Прохоров, отрываясь от Глафиры. – Я пресс конференцию в Кремле отсидел и в офис не поеду! Давай кофе пить, а потом по Москве шататься. Давай, а?
И сгрузил анемичную Дженнифер Глафире на колени.
Кошка была тяжелая и очень пушистая. Громадная, как гиппопотам. Она сразу вцепилась Глафире в ноги через халат.
– Ой, да отцепись ты!
Прохоров оглянулся и засмеялся:
– Девочки, не ссорьтесь!
Дженнифер смотрела на Глафиру презрительно.
Ты то уйдешь, говорила ее недовольная физиономия, а я останусь! Еще посмотрим, кто кого.
– Она меня ненавидит.
– Не выдумывай.
Прохоров поставил перед Глафирой бутылку какого то мудреного йогурта и чистый стакан.

( Read more... )

Долго не отвечали. Она считала гудки.
…Три. Четыре. Пять. Шесть.
– Да, – голос нетерпеливый, почти сердитый.
– Марк Анатольевич, извините, что так поздно, – выпалила Варя второй раз за этот бесконечный вечер. Вадим вытаращил глаза. Машина вильнула.
– Да, – повторил Волошин. В глубине, за его голосом в трубке, царила мертвая тишина, как будто он разговаривал из склепа.
Не из склепа. Всего лишь из ночного офиса!..
– Мне сейчас кто то позвонил, – отчеканила Варя. – Этот человек не назвался, он сказал…
Тут она вдруг споткнулась. Выговорить это , оказывается, было непросто.
– Что? – раздраженно спросили в трубке.
– Марк, вы знали, что Разлогова убили?
– Что?!
– Так сказал этот человек, – объяснила Варя, глядя перед собой.
Дождь все лил. «Дворники» мотались по стеклу.

Сон был такой легкий и прекрасный, что она, кажется, даже засмеялась.
Как будто все на месте – и Разлогов, и его собака. И даже мясо собираются жарить на знаменитом разлоговском мангале. Хотя, шут его знает, наверное, это и не мангал вовсе!.. Целая печь, сложенная очень искусно – углубление для казана, если кому взбредет в голову плов готовить, специальные решетки для сковородок, если корюшку жарить, и отдельное место для мяса. Разлогов от печника не отходил, когда тот сооружал свой шедевр. Даже на работу не ездил, вот уж на него не похоже!.. Печник был непростой. Специально выписанный то ли из Магадана, то ли из Анадыря – Разлогов уверял, что нигде так не умеют класть печи, как на русском Севере! Удивительный печник, бородатый, веселый, руки лопатами, жил в доме на положении гостя. Работал по двенадцать часов – выкладывал печь, – а по вечерам покуривал трубочку, посиживал с Разлоговым у камина, вел долгие разговоры. Каждый вечер они пили водку, запивали ее пивом, утверждая, что «пиво без водки – деньги на ветер!», заедали строганиной. Печник выволакивал из морозильника твердую, как камень, замороженную рыбину, похожую на обрубок бревна, и здоровенным острым, как бритва, ножом состругивал тоненькие скручивающиеся полосочки. Эти полосочки потом макали в перец и соль и заедали ими пиво с водкой.
Утром пораньше вставали – и за дело, печь класть. Они и одеты были как близнецы – в брезентовые штаны, толстые свитера, тяжелые ботинки. Разлогов в этой одежде терял весь свой московский офисный лоск и становился похожим на старателя – не какими их показывают по НТВ в кинокартине «Золото 2», а какими их снимал Юрий Рост, знаменитый фотохудожник, знаток жизни и человеческих душ.
Ну вот, сон. И как будто костер горит в середине каменного круга – печник тогда соорудил еще и костровище, сказав что то вроде: «Негоже в доме да без живого огня, дух огня обидится, не ровен час, а огню особое место потребно, почетное!»
И соорудил. Рядом с печью засыпали круглым речным камнем площадку, в центре выложили углубление, кругом поставили березовые лавки, и Разлогов теперь все время жег костер, подолгу смотрел в огонь. Что он там видел?..
Так вот, сон. И как будто гости приехали. Приятные, легкие. И день приятный и легкий – осенний, свежий, терпкий и солнечный. И как будто на подносе вносят какую то красоту и радость, одно предвкушение которой доставляет удовольствие: толстодонные стаканы, виски в высокой бутылке, свежий хлеб толстыми ломтями, буженина, крепенькие, холодненькие соленые огурчики, розовое сало и – отдельно! – горка жгучего хрена. Все очень по русски и называется – «закусить до мяса». И само мясо, гвоздь программы, маринованное в травах, лимоне и вине, такой красоты, что хоть сырым его ешь!..
И все гости в ярких горнолыжных куртках, джинсах и свитерах – любимый разлоговский вариант, – и никто не спешит, и всем весело смотреть в огонь, прихлебывать виски, нюхать дым, бесконечно осведомляясь, скоро ли будет готово.
И пес Димка, грозный страж, ничего нынче не сторожит, и запирать его не надо, потому что приехали «все свои», и Димка всех отлично знает!..
Глафира вдруг подскочила так резко, что ей показалось, будто голова у нее оторвалась. Она придержала голову рукой.
Собака! Собака всех отлично знает! Тем, кого она не знает, лучше держаться подальше. Кто не спрятался – я не виноват.
Собака телохранитель, бесконечно преданная хозяину и его семье. Очень опасная для чужих. Умный, расчетливый, хладнокровный зверь. Семидесятикилограммовая литая торпеда.
Когда мастиф спал перед камином – все лапы вверх, хвост в сторону, беззащитное розовое пузо мирно и спокойно дышит, – подходил Разлогов и садился на него сверху, как на диван. Пес покряхтывал, конечно, но нельзя сказать, чтоб здоровенный Разлогов, усевшийся сверху, очень ему мешал.
Если бы в дом тогда явился чужой, Димка не оставил бы от него мокрого места. Значит, был кто то свой! Настолько свой, что Димка не только впустил его в дом, но и позволил остаться с хозяином! Настолько свой, что дал себя увести, – Димки не было в доме, когда Глафира приехала и… нашла Разлогова! Если бы убийца застрелил собаку, была бы кровь, а крови не было, не было!..
Значит, или увел, или разделался с псом так же, как с Разлоговым, аккуратно, бесшумно, бескровно.
Очень умный, очень близкий человек. Настолько свой, что даже пес ничего не заподозрил!
Глафира замычала тихонько – от бессилия и оттого, что голове было больно, то ли от мыслей, то ли от давешнего удара. Помычав немного, она спустила ноги со своего ложа – непривычно высокого, как в царской опочивальне, непривычно широкого и слишком пухлявого – и поплелась в ванную.

( Read more... )

В два счета она «сделала карьеру» и через три месяца была уже разлоговским помощником. В отделе кадров ее должность называлась «ассистент».
Разлогов не замечал ее, когда она была секретаршей, и, когда стала помощником, не замечал тоже.
Волошин был холодно любезен и, обращаясь к ней, каждый раз немного медлил, как будто вспоминал, как ее зовут. Два других зама работали в «новом офисе» – так называлось только что отстроенное шикарное здание «Эксимера» где то за МКАДом, и Варя их почти не знала.
Папа потихонечку угомонился, мама переживала, что ездить далеко, а Варя купила себе светлое пальто. Вызов собственной жизни, маминому НИИ, папиным тренировочным штанам и подъезду в многоэтажке на улице Тухачевского, в котором она прожила всю жизнь!
Все не так. Все совсем не так, как представлялось с улицы Тухачевского. «Жизнь наверху» оттуда, с Тухачевского, виделась сияющей и блестящей, беззаботной и легкой и, самое главное, очень красивой. Дорогие машины, деловые костюмы, горные лыжи, экономический форум в Давосе, прием в «Мариотте», каникулы в Ницце. При этом никто ничего особенного не делает, все озабочены, как бы повеселее провести время и произвести на окружающих подобающее впечатление.
Принцы женятся на золушках. Министры на секретаршах, миллионщики на манекенщицах, бизнесмены на королевах красоты и молоденьких певичках.
Принцам быстро надоедают золушки, певички и королевы красоты, и, измученные скукой и непониманием, принцы берутся за ум и принимаются искать «хороших девушек» – воспитанных, порядочных, добрых и умных, – чтобы осчастливить их, «создать семью» и завести очаровательных малышей и большую собаку. Семейный автомобиль, зеленую лужайку и дом с камином.
Варя, будучи девушкой здравомыслящей и как раз «из хорошей семьи», о женихах «высокого полета» вовсе не мечтала, конечно, но… присматривалась. Верила, что самое главное оказаться в нужное время в нужном месте, а там… посмотрим.
Угольно черные ресницы Разлогова долго не давали ей покоя. Ей повезло – она работала вроде бы в офисе, а вроде бы и нет – на шестой «начальничий» этаж офисная мошкара залетала редко, почти никогда, только во время каких нибудь совсем больших совещаний и торжественных заседаний под праздники. Варя всегда была с «большими» – начальниками и их ближайшим окружением, то есть как бы над болотом, в котором селились лягушки и роилась мошкара. Девушки, цокающие на шпильках с утра в будние дни, девушки, в хмурых осенних рассветных сумерках являвшиеся на работу в декольте и ярко алой губной помаде, были ниже, населяли те самые пять этажей, куда Варя спускалась только «по делу».
Принцы, таким образом, были в ее полном распоряжении и безраздельном владении, по крайней мере в рабочее время.
И тут подвела ее улица Тухачевского и прочитанные на диване кипы глянцевых журналов!
Там, в журналах, ничего не говорилось о том, что принцам прежде всего нужно… работать. Что работа – главное в их жизни, альфа и омега, первое и последнее, что у них есть, а все остальное лишь приложение к ней.
Принцы куют деньги и проводят в кузнице куда больше времени, чем на курортах, в Давосе и на горных склонах.
Принцам скучно – как с певичками, так и с порядочными девушками «из хороших семей». Детьми они обзаводятся только для того, чтобы в далекой перспективе было кому оставить кузницу вместе с горнилом. Семейный автомобиль водит шофер. В дом с лужайкой и камином принцы наезжают крайне редко, предпочитая ночевать «в городе», в громадных московских квартирах, предназначенных «для одного» – и вовсе не за тем, чтобы предаваться там непременному и соблазнительному разврату, а для того чтобы выспаться и не стоять с утра в гигантских пробках. Ведь надо на работу!
Принцы оценивали людей – и мужчин, и женщин – исключительно с точки зрения их полезности для дела.
Варя была им полезна, и они относились к ней по своему прекрасно.
И все. Все!..
В Женеве, куда ее взяли переводить в магазинах и ресторанах (в свое время она окончила курсы английского), она увидела Монблан. Идиллическая картинка, воспроизведенная на кружках, открытках, майках и просто сувенирной чепухе! Изумрудные лужайки, голубые ручьи, сахарная приветливая вершина в безоблачном, чистом, нерусском небе. Варя садилась на газон на набережной, откусывала от багета и любовалась, и фотографировала. А потом Разлогова зачем то понесло в горы, и они заехали далеко и высоко, остановились возле какого то шале, от которого можно было подниматься только пешком. Здесь было холодно, дул ледяной и острый ветер, скалы нависали угрожающе, и вершина, мерещившаяся снизу такой соблазнительно сверкающей, вовсе не сверкала, была припорошена песком и гранитной крошкой и оказалась мрачной и недостижимой.
– Так всегда бывает, – сказал ей подошедший Разлогов. Он мерз и часто шмыгал носом. Варя искоса на него взглянула. – Заберешься на вершину, и ноги не держат, и сил больше нет, и стоять неудобно, и холодно, и одиноко, а впереди только следующая вершина. Но если долго не двигаться, голова закружится, и в пропасть сорвешься!
И постепенно за это их упорство, за умение не стоять на месте, за то, что в пропасть не сорвались, Варя стала их уважать.
Она стала их уважать и все простила – равнодушие, черствость, невозможность женить их на себе и хорошенько ими попользоваться!.. Она простила им их виски по пятницам на работе, иногда до поросячьего визга, их любовниц, их одержимую требовательность, несдержанность и швыряние в стену документов, если что то вдруг не понравилось!
Швырял Разлогов, конечно, а Волошин никогда.
Она захотела… «соответствовать». Жесткое расписание на день, оценка собственной эффективности – да да! – дорогие очки, белое пальто и только вперед!
Мама ничего этого не понимала. Маме не нравилось, что дочь день и ночь торчит на работе, и еще по выходным, а бывает, и по праздникам!
Тети, дядья и двоюродные во время семейных застолий смотрели на нее странно, а она хватала телефон после первого же звонка и мчалась на работу – только там ей было интересно, только там она чувствовала себя на месте.
А потом Разлогов умер. Просто взял и умер.
Варе вдруг стало нечем дышать, она зашарила рукой по обивке, нащупала ручку, дернула и почти вывалилась наружу.
– Ты куда?! Я тебе велел сидеть, не дергаться!
Про Вадима она совсем забыла.
– Что то меня… тошнит.

( Read more... )

– Хорошо, Марк Анатольевич, – тихо и обреченно сказала Варя, – до завтра.
– Ты что?! Хочешь, чтоб он тебя до утра засадил эти бумаги чертовы караулить?! «Подъезжайте, Марк Анатольевич! Я вас подожду, Марк Анатольевич!» Тебе домой не надо, что ли?!
– Надо, – не глядя на него, сказала Варя.
– Вот и поехали, раз надо! Чего он тебе велел с бумажками сделать?
– Убрать в мой сейф, – отчеканила Варя. – Который здесь, в приемной.
– Ну и убирай с богом, и пошли!
Она заперла бумаги в крохотный белый металлический ящик, погасила везде свет. И они вышли на улицу, к машине.
Разлоговский «Мерседес» в одиночестве дремал под фонарем – полированный, громадный и устрашающий, как подводная лодка.
– Стоишь? – спросил у «Мерседеса» Вадим, и горло у него внезапно перехватило. – Ну стой, стой…
Он мимоходом похлопал автомобиль по холодному и влажному капоту и, обогнув его, двинул к своей машине.
– Вадим, не переживай.
– Да ладно!
– Всем тяжело. Мы стараемся об этом не говорить, но…
– Да ладно!
– А я тоже все время смотрю, знаешь?.. Смотрю и вспоминаю. Только ты на машину, а я на бумаги, на ежедневники, где он дела записывал. Смешно: его нет, а дела остались…
– Да ладно! Полезай давай!
Вадим распахнул перед ней дверь, и Варя, вздохнув, полезла в холодное темное автомобильное нутро. Он плюхнулся на водительское сиденье и повернул в зажигании ключ. Мотор бодро зафыркал, «дворники» прошлись по стеклу, смахивая дождь. Варя смотрела в сторону, на спящий разлоговский «Мерседес».
Спящий, а не мертвый. Как странно.
Шлагбаум поднял полосатую руку, выпуская их на пустую узкую улочку, залитую дождем и размытым светом фонарей.
Поздно, поздно… Уже совсем поздно. Ничего изменить и поправить нельзя.
Далеко они не уехали.
Машина вдруг вильнула, присела, Вадим выкрутил руль, включил «аварийку» и медленно съехал вправо. Варя вопросительно на него посмотрела.
– Щас гляну, – буркнул он и выскочил из машины.
«Дворники» тихо и усыпляющее постукивали. Варя сдержанно зевнула и оглянулась. Вадим вынырнул откуда то сбоку, нажал на капот, так что машина присела еще больше, посмотрел, смешно вытягивая шею, а потом полез в багажник и стал там шуровать. Варя, уже все поняв, опустила стекло.
– Ну что?
– Колесо, – пыхтя, крикнул Вадим из багажника. – Ты не журись, в два счета поменяем!
– Мне выйти?
– Можешь сидеть, только тихо!
– В каком смысле… тихо?
– Ну не прыгай.

( Read more... )